Нехитрая, казалось бы, штука — воздушный змей. Но когда он взмывает вверх, парит высоко над землей, стремительно — дыхание перехватывает — падает вниз, и тут нужно бежать, бежать, чтобы ветер снова подхватил его, тогда это чудо. Запуск змея заставляет чаще биться мальчишеское сердце. С годами люди за своими серьезными делами теряют дар видеть в обычной жизни чудеса. Но воздушный змей и у взрослых будит эту способность...

В начале собственные воспоминания. Огромный, как ангар, склад токийской таможни напоминал универмаг в день учета товаров. Ровными длинными рядами, протянувшимися от стены до стены, на полу лежали экспонаты советской выставки, которую мы привезли для показа в Японии. Забывая сверяться с инвентарным списком, таможенники с любопытством разглядывали первый экземпляр газеты «Искра» и удостоверение члена бригады коммунистического труда, крестьянские лапти и копии вымпелов СССР, доставленных космическими кораблями на Луну и Венеру. Таможенники осторожно брали в руки первые декреты Советской власти о мире, о земле и, словно дети, восторженно ощупывали макеты в натуральную величину искусственных спутников Земли.

Как-то вечером, закончив все свои дела (я была в Японии в командировке — изучала проблемы урбанизации), я решила, что называется, немного развеяться. Села в метро, вышла на первой попавшейся станции и... совершенно неожиданно оказалась в одном из увеселительных районов Токио. После сдержанного освещения подземки в глаза хлынул разгул сверкающих огней. Под изнурительно-слепящим светом реклам, как под юпитерами на съемочной площадке, двигались люди. Их голоса, смех, лица и жесты были неотъемлемы от бушевавшего вокруг неонового пожара, от крутящихся шаров и стреляющих треугольников, повисших над домами, от всей атмосферы необычайной оживленности, которая царила здесь. В то же время цветные блики, вприпрыжку мчащиеся по лицам, лезвия прожекторов, кромсающих людской водоворот, — все это световое половодье, призванное создать ощущение праздничной приподнятости, несло в себе неуловимое противоречие, придающее этому району весьма своеобразный облик. Великолепие сложнейших переливов цветовой гаммы потрясало, причем все оно подчинялось строгому ритму, выверенному такту, в котором легкость и эффектность почерка оформителей были подлинным гимном человеческой фантазии. Но вслед за первым впечатлением приходило понимание того, что все это где-то уже было, что видите вы подобное не в первый раз. Районы Токио, как и других японских городов, повторяли друг друга. Синдзюку похож на Асакуса, Асакуса на Гиндзу, а Гиндза, в свою очередь, напоминала лаковые обложки «Лайфа», на которых запечатлена сияющая реклама Бродвея.

Раз в месяц огромный черный лимузин подъезжает к университетским воротам. Старик вахтер поспешно отпирает их и четко подбрасывает к козырьку руку в белой перчатке. Машина медленно едет по самой середине главной аллеи. Ничего не видно за темными стеклами, и толпы студентов равнодушно расступаются, освобождая дорогу. На заднем сиденье, покрытом белыми кружевами, дремлет ректор и хозяин самого дорогого в Японии университета «Токай», миллионер и писатель Сигэёси Мацумаэ.